Я барабанил пальцами по рулевому колесу своего «Доломита», с нетерпением дожидаясь, когда загорится зеленый свет на светофоре. Я в сотый раз взглянул на часы. «Давай же, — вслух сказал я. — Давай». Бинни Томкинс придет в ярость.

Бинни, тренер Гобелена, не хотел, чтобы я скакал на этой лошади.

— Только не в Золотом кубке, — решительно заявил он, когда владелица выступила с таким предложением. Они с воинственным видом стояли друг против друга у весовой ипподрома в Ньюбери, где Гобелен только что выиграл трехмильную скачку: миссис Мойра Лонгерман, маленькая блондинка, похожая на птичку, против высокого крепкого мужчины, обманутого в лучших надеждах.

— ...лишь потому, что он ваш бухгалтер, — раздраженно говорил Бинни, когда я, взвесившись, присоединился к ним. — Чудовищная нелепость.

— Но ведь он победил сегодня, не так ли? — ответила она.

Бинни развел руками. Дышал он тяжело. Миссис Лонгерман предложила мне скакать в Ньюбери импульсивно, под влиянием момента: ее постоянный жокей упал во время предыдущего заезда и сломал лодыжку. Бинни без особого энтузиазма согласился временно ангажировать меня. Но Гобелен считался лучшим скакуном в его конюшне, и для тренера средней руки, вроде Бинни, выставить лошадь на соревнованиях за Золотой кубок в Челтенхеме было событием. Он хотел лучшего профессионального жокея, какого только мог заполучить. Он не хотел бухгалтера миссис Лонгерман, выступавшего в тридцати скачках в год, если повезет. Миссис Лонгерман, однако, пробормотала что-то о передаче Гобелена более сговорчивому тренеру, а я не проявил должного бескорыстия и не отказался от предложения. Бинни бушевал напрасно.