День промелькнул быстро. Смеркалось. Призрачная полоска суши неуклонно приближалась, обретая ясные очертания, но я понятия не имел, что это за земля.

Моряк вернулся, спустил сумку и подождал, пока я повешу на веревку две пустые.

— Спасибо, — крикнул я, когда он потянул сумки наверх, — за книгу и носки.

Он кивнул и начал закрывать люк.

— Пожалуйста, не надо, — заорал я. Моряк помедлил и посмотрел вниз.

Похоже, в тот день звезды благоприятствовали заключенным, поскольку он снизошел до первого объяснения.

— Мы заходим в порт. Не надрывайся зря, поднимая шум, когда мы встанем. Мы бросим якорь. Никто не услышит тебя.

Он захлопнул люк. Я ел нарезанную ломтиками консервированную ветчину и горячую вареную картофелину в отупляющей темноте, наполненной грохотом. Я пытался подбодрить себя мыслями о том, что путешествие близится к концу: конечно, они больше не захотят держать меня под замком. Наверное, завтра я получу свободу. А после этого, возможно, узнаю кое-какие ответы.

Я решительно подавил мрачные опасения. Двигатель сбавил обороты впервые ритм его работы изменился. На палубе раздались топот, крики, якорь с громким плеском погрузился в воду. Якорная цепь оглушительно загремела, словно путь ее пролегал прямиком через парусный отсек: она, без сомнения, находилась по ту сторону обшивки.

Двигатель заглушили. Наступила полная тишина. Скрип и шорохи прекратились. Больше никакого ощутимого движения. Я надеялся, что покой принесет облегчение, но текло время и произошло как раз обратное. Даже отрицательный раздражитель, оказывается, лучше никакого. Лишь время от времени мне удавалось забыться кратким сном. Час за часом я лежал, не смыкая глаз, задаваясь единственным вопросом: может ли человек по-настоящему сойти с ума, очутившись в полной изоляции?